Марьсергевна (dissomnia) wrote,
Марьсергевна
dissomnia

Categories:

доктор и смерть

     Мы редко кого-то реанимируем. Ну, в смысле, с непрямым массажем сердца, адреналином во все возможные места и дефибриллятором. Мозг – это штука, которая управляет всем, в том числе дыханием и сердечной деятельностью. Поэтому реанимировать человека, который не один день находится в коме, с исходно не вполне здоровым мозгом, где есть куча возрастных изменений, да еще с инсультным очагом – дело абсолютно бессмысленное. Это все равно что менять панели в мобильном телефоне, откуда вынуты все микросхемки и прочий электронный фарш, в надежде на то, что он заработает.


  Наши пациенты обычно умирают медленно, постепенно уходя во все более глубокую кому, которая плавно переходит в клиническую смерть. Мне всегда казалось: щас я как достану свой большой дефибриллятор, как заведу больному сердце ну и дальше по сценарию фильма «Скорая помощь». Всю глупость своих мечтаний я поняла на пятом курсе меда, когда проходила практику. Я видела бабушку в инсультной коме, на аппарате ИВЛ, я успела посмотреть все патологические стопные знаки, зрачки разного размера и прочие интересные штуки. Потом бабушка по всем законам неврологического жанра впала в атонию, скинула давление и умерла. И мне разрешили сходить на вскрытие. Так вот, я очень хорошо помню, как на мой вопрос: «Ну ведь ее можно было реанимировать?» патанатом со скептической улыбкой показала мне мозг, который соплёй стёк с ножа. И объяснила, что это отнюдь не посмертные изменения. Вот тогда до меня дошло. Нечего реанимировать, когда у человека нет головы.

  Поэтому мы позволяем таким пациентам уходить. Если их реанимировать, они уйдут все равно, только с несколькими сломанными ребрами.

  Другое дело – неожиданные смерти. Ко мне часто заглядывают кардиологи: мы работаем по соседству. И каждый из этих докторов как-то по секрету признавался, что не может привыкнуть к смертям своих больных. У них это выглядит примерно так: сидит больной в палате, разговаривает с кем-нибудь, потом оседает и начинает умирать. Кардиолог кидается в палату, и начинает реанимационные мероприятия. Тут все как в фильмах: дефибриллятор, потный доктор, несколько медсестер на подхвате. Потому что сердце порой удается завести, и кардиологи шепотом рассказывали, что их до сих пор пробирает радостная дрожь от воспоминаний, как больной открыл глаза. И продолжил жить. Иногда несколько минут, а иногда – долго и счастливо. Как повезет.

  Кардиологи иногда признаются, что завидуют неврологам: подлые обладатели молоточков Бабинского всегда знают, кто из их пациентов умрет, а особенно ушлые врачи иногда даже успевают заранее написать посмертный эпикриз.

  Это, конечно, не совсем так. Но внезапные смерти и правда происходят у нас редко, и оттого – запоминаются надолго.

  Моя наставница в интернатуре учила меня: прислушивайся к жалобам больных и их родственников, не отмахивайся, иногда интуиция родственников бывает сильнее блестящего медобразования. И приводила в пример больного, которого готовили на выписку. Ничто не предвещало беды, кроме родственницы, которая хвостом ходила за доктором и говорила: «Он какой-то не такой, я не могу объяснить, но что-то не так». Моя наставница посмотрела больного, отмахнулась от родственницы, указав на реанимацию: «Загляните туда, вот там они действительно какие-то не такие». Больной умер через две минуты после этой фразы.

  У меня тоже был «внезапный» больной. Поступил с небольшой слабостью в левой руке, ну и речь была чуть нечеткая. Через несколько часов он начал меня доставать. Жаловался на боль в левой лопатке и левой руке. Я успела три раза померить ему давление, снять две ЭКГ, показать их кардиологу, исключить инфаркт, сделать ему обезболивающих и много всего другого. Притом, что у меня был не самый легкий день: я успевала чередовать все эти манипуляции с беготней в приемное и реанимацию. Грустный конец был такой: медестра каким-то не своим голосом позвала меня (она как раз делала внутривенный укол), я метнулась в палату, мужик уже был с синим лицом и поверхностным неритмичным дыханием. Я успела еще поделать ему непрямой массаж сердца, мы обкололи его всем, чем только можно, в надежде поднять давление – но безуспешно. Минут двадцать я как в тумане упорно пыталась вернуть мужика.

  Стоит ли говорить, что кардиолог винила себя - в том, что пропустила инфаркт, медсестра – в слишком быстром введении лекарства, ну а я - в том, что это лекарство назначила. Кардиолог написала в истории болезни трехстраничный трактат с заглавием «рассуждения о диагнозе». Я пошла на лестницу курить и плакать. Серьезно. Это был первый, и, надеюсь, последний раз, когда я ревела из-за смерти больного.

  Потом я, замирая от ужасных предчувствий, позвонила в патанатомию. «У него инфаркт в стволовых структурах, когда ж вы уже успокоитесь,» - видимо, до меня успели позвонить наши неврологи и кардиологи. Это значит, я не сделала ничего неправильного. Это значит, что и кардиологи не ошиблись. И медсестра ни при чем. Единственное, в чем я была неправа – локализация инсульта. «Иногда ствол звучит очень тихо, и надо его услышать,» - резюмировал наш заведущий. Нечеткость речи. Вот и все, чем «прозвучали» у этого больного стволовые структуры.

  Ну и еще одна история, чтобы конец не был грустным.

  В приемное привезли больного, который выпил 2 стопки водки и упал без сознания, был найден женой лежащим на полу. Давление по нулям, атония, отек легких. Ворчу на бригаду скорой, какого хера они не завезли его с такой ссадиной на лбу к нейрохирургам. Скорая молчит и улыбается: они знают, что в атонии я уже никуда не смогу его отправить, потому что он умрет по дороге и виновата буду я. Сообщают мне хрестоматийный неврологический баян про «золотой час» в лечении инсульта. Не выдерживаю и вопрошаю, какой на хуй «золотой час», когда мужику осталось жить минут тридцать от силы. Быстро поднимаем его в реанимацию, пунктирую, жду – сейчас будет кровь, но ликвор прозрачный.  Начинаю лечить, разбираюсь с отеком. Сообщаю его жене, что ловить нечего, аккуратно готовлю к плохим новостям. Больной был жив через полчаса. Через час появились рефлексы и тонус в мышцах.  
  Наутро он открыл глаза. Через неделю обматерил лечащего врача. На РКТ у него потом не оказалось никакого инсульта, только повреждения мозга, связанные с алкоголизмом. Он ронял давление еще несколько раз, и каждый раз его возвращали. Мужик жив до сих пор, ругается матом и планирует выжрать водки сразу же после выписки. Такие дела. 


Tags: неврология
Subscribe

Recent Posts from This Journal

Buy for 1 000 tokens
***
...
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 28 comments

Recent Posts from This Journal